И выходило так, что этот грозный кирпич, призванный всё перечеркнуть, сам становился частью пейзажа. Частью той самой вечной, неостановимой жизни, которую нельзя отменить указом. Запрет рассыпался, как глина, обнажая под собой изначальную, творящую почву. И картина становится не манифестом, а простой и ясной истиной: жизнь, в её глубинном понимании, – всегда сильнее запретов. Она прорастёт сквозь любую, самую толстую стену, тихо и неуклонно, как прорастает трава между плитами тротуара.

Вот он, знак нашего времени, этот белый, бездушный кирпич, налепленный на всё живое, как печать молчания, как запрет на самую мысль. Но взгляните, вглядитесь в эту мертвенную белизну! Внутри — мир, целый мир, наш мир, допотопный и вечный: мужик да медведь, в лоботрясной простоте своей, в ярмарочном угаре. И не ведают они, безумцы, что уже под запретом, что уже отменены, что над ними навис этот холодный, геометрический абсурд.

Он пяткой, грубой, корявой, наступает на санкции, на все эти бумажные угрозы, и даже не замечает. Медведь не замечает. Живут! И в этой слепоте их — страшная, вызывающая правда. Ибо как отменить душу? Как извести племя? Из культурного кода мирового — русского — не вырвать, не соскоблить! Это — белое на белом. Тишина, в которой слышен гул истории.

Но вот что жутко… Присмотритесь к этому кирпичу-гробу. В его ледяной структуре, в его кощунственной геометрии проступают вдруг знакомые лики: квадрат, круг, крест! Это они… призраки наших же пророков. Это Малевич является из небытия, бледный, и стучит призрачным супрематическим перстом в стенку этого белого склепа. Он здесь. Он с нами. Он тоже — отменён, и он же — неистребим. И в этом столкновении лубка и квадрата, медвежьей лапы и догмата — вся наша разодранная, безумная, но живая правда.